Рассказ является художественным произведением для участия в IV Всероссийском конкурсе «МЕДИАКОД», который проходит в рамках XI Всероссийского молодёжного научного форума «Наука будущего – Наука молодых». Все персонажи и описанные события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и обстоятельствами случайны.
#НБНМ, #наукабудущего, #наукамолодых и #медиакод
Когда я устраивался лаборантом в молодёжную лабораторию, то представлял себе науку несколько иначе. Мне казалось, что открытия совершаются поздно вечером, когда все уже ушли и чай закончился, а молодой исследователь остаётся один среди мерцающих приборов и вдруг замечает то, чего до него не замечал никто.
Именно так, если верить моим представлениям, должен был начинаться путь в академики.
В действительности он начинался с маркировки пробирок, проверки журналов и вопроса, кто опять переставил штатив с антителами. Но надежды я не терял. Академик, рассуждал я, тоже когда-то подписывал пробирки. Возможно, даже менее разборчиво.
В тот день мы исследовали, как формотерол влияет на экспрессию рецепторов горького вкуса в клетках периферической крови. Речь шла о рецепторах TAS2R4, TAS2R5, TAS2R31 и TAS2R38. Обычно их связывают со способностью различать горький вкус, но такие рецепторы обнаруживаются также в клетках дыхательной и иммунной систем. Нас интересовало, изменяется ли их экспрессия на моноцитах и лимфоцитах после воздействия препарата.
Клетки инкубировали с формотеролом в течение суток, обрабатывали антителами и исследовали на проточном цитометре. Моя задача состояла в том, чтобы зарегистрировать образцы, выделить на цитограммах необходимые клеточные популяции — провести гейтирование — и перенести показатели в таблицу.
Работа была важная, хотя внешне напоминала продолжительное разглядывание разноцветных облаков из точек. Каждая точка соответствовала отдельному зарегистрированному событию, в идеальном случае — отдельной клетке. Лимфоциты располагались в одной области, моноциты — в другой. Обычно они формировали привычные скопления и не проявляли никакой склонности участвовать в моей будущей научной славе.
Большая часть серии выглядела совершенно обычно. Я переносил показатели в таблицу и постепенно начинал подозревать, что история науки вполне способна обойтись без моего участия.
Необычным оказался последний образец.
На диаграмме светорассеяния возле основного облака моноцитов появился небольшой плотный островок. Он не был похож на случайный шум или россыпь клеточных фрагментов. События располагались компактно, почти демонстративно, словно давно ждали, когда кто-нибудь обратит на них внимание.
Я построил гистограмму флуоресценции. Клетки из необычной области показывали высокий сигнал TAS2R38.
Несколько секунд я просто смотрел на монитор.
Затем изменил масштаб, заново установил границы гейта и снова построил график. Островок остался на месте. Если немного расширить область моноцитов, он уверенно попадал внутрь. Если сузить — оказывался рядом, сохраняя подозрительную самостоятельность.
Серьёзный учёный в такой ситуации обязан сохранять спокойствие. Он должен подумать о качестве образца, специфичности окрашивания и возможных артефактах. Но я был пока только лаборантом и поэтому мог позволить себе на несколько мгновений представить церемонию вручения Государственной премии.
Возможно, формотерол не просто изменял средний уровень экспрессии рецептора. Возможно, он вызывал появление особой субпопуляции моноцитов с высокой экспрессией TAS2R38. Такие клетки могли иначе реагировать на воспаление, участвовать в восстановлении тканей после вирусной инфекции или, наоборот, поддерживать патологический процесс.
За несколькими тысячами точек уже начинала выстраиваться целая теория.
Я позвал коллег.
Через несколько минут возле монитора стояла почти вся лаборатория. Мы несколько раз перестроили гейты, проверили общее число событий, посмотрели контроль окрашивания и сравнили образец с остальной серией. Явной ошибки не обнаружилось. Островок сохранялся и выглядел достаточно убедительно, чтобы его нельзя было сразу списать на случайность.
— Может быть, агрегаты? — предположил кто-то.
— Тогда почему такой высокий сигнал? — возразил я.
Этот вопрос я произнёс с большей уверенностью, чем позволяла моя должность.
Кто-то сказал, что клетки могли находиться на иной стадии активации. Кто-то предположил неспецифическое связывание антител. Самый осторожный сотрудник напомнил, что один образец ничего не доказывает и эксперимент необходимо повторить.
Разумеется, он был прав. Но осторожность вообще часто бывает права и почти никогда не бывает вдохновляющей.
К обеду я нашёл несколько публикаций о неоднородности моноцитов и различиях их функциональных состояний. Ни в одной работе не было точно такой картины. Это обстоятельство можно было считать как тревожным, так и обнадёживающим. Я, естественно, выбрал второе.
Я создал на компьютере документ и назвал его: «Новая субпопуляция TAS2R38-положительных моноцитов». Файл был совершенно пустым, но название выглядело убедительно. Я представил первую статью, затем диссертацию, собственную лабораторию и, наконец, кабинет академика. На стене кабинета висел мой портрет, написанный сдержанно, но с пониманием масштаба личности.
Потом подошёл руководитель. Он посмотрел на цитограмму значительно спокойнее, чем мне хотелось.
— Это последний образец вчерашней серии? — спросил он.
Я подтвердил.
— Тот, перед которым программа зависла?
После этого вопроса величественный образ будущего академика слегка побледнел.
Мы сравнили данные всех образцов. Оказалось, что после перезапуска программы для последнего измерения был выбран стандартный шаблон, а не настройки нашего эксперимента. Поэтому клетки на экране сместились, а сигнал TAS2R38 оказался искусственно завышен.
К счастью, небольшая часть образца сохранилась. Мы вернули правильные настройки и повторили измерение.
Таинственная субпопуляция исчезла.
На экране снова находились самые обыкновенные моноциты. Они располагались компактно и выглядели так, словно никогда не собирались менять иммунологию. Мой путь к академическому званию неожиданно сократился до сохранения исправленного файла.
Документ с названием будущей статьи я удалять не стал. Переименовал его в «Проверка настроек цитометра». Это звучало не так величественно, зато соответствовало результату.
После этого случая мы стали проверять рабочий шаблон после каждого перезапуска программы, а любой необычный результат сначала рассматривать как возможную ошибку и только потом — как биологическое явление.
В тот день мы не открыли новую субпопуляцию клеток и не обнаружили неизвестный механизм действия формотерола. Но я понял важную вещь: наука состоит не только в способности увидеть необычное. Гораздо труднее попытаться это необычное опровергнуть, особенно если уже успел мысленно получить за него премию.
Мечту стать академиком я, конечно, не оставил. Просто теперь, когда на экране появляется что-нибудь сенсационное, я сначала проверяю настройки прибора.
Портрет в будущем кабинете от этого, вероятно, станет немного скромнее. Но зато под ним не придётся писать: «Открыл новую популяцию моноцитов при неправильно выбранном шаблоне».
©Конева Ксения Анатольевна, Конев Андрей Викторович.
